эротические рассказы попа

Posted by

Это был большой скандал. Если бы Вы были тогда в Париже, то наверняка слышали бы о нем, как и заметили бы фотографии Джованни, которые все газеты опубликовали сразу же после его побега. Статьи на первых страницах были посвящены убийству, о нем судили, многие заведения в стиле бара Гийома были закрыты. (Не на долго, впрочем.) Полицейские в штатском прочесывали район, проверяли документы, бары очищали от тапетов. Однако поиски Джованни не дали результатов. Все косвенные улики, в частности факт его исчезновения, указывали на то, что убийца был именно он. Подобный скандал, прежде чем он утихнет, всегда грозит потрясением госзаданиям. Поэтому необходимо как можно скорее найти какое-то объяснение, какое-то решение и какую-то жертву. Большинство мужчин, задержанных в связи с этим преступлением, не были арестованы по подозрению в совершении убийства. Их арестовали за то, что французы с деликатностью, на мой взгляд сардонической, называют les gouts particuliers. Такие” симпатии”, правда, во Франции не наказуемы, но тем не менее решительно осуждаются Гросс-обществом, которое с абсолютным отсутствием симпатий относится к лидерам нации и ко всем”лучше рожденным”. Когда нашли труп Гийома, испугались не только мальчишки, занятые уличной проституцией. Гораздо больше их боялись мужчины, которые бродят по улицам, чтобы купить их себе, и чья карьера, позиции и жизненные планы были бы поставлены под угрозу, если бы их склонности раскрылись. Отцы семей, сыновья из добрых домов, чумазые авантюристы из Бельвиля были заинтересованы как можно скорее, чтобы весь скандал был как можно скорее закончен, чтобы все могло вернуться в норму и чтобы суровый хлыст общественной морали не упал на их спины. Пока длилось следствие, они не знали, какую избрать позицию: громко кричать, что они являются мучениками, или оставаться теми, кем на самом деле они – обычные граждане wstrząśniętymi до глубины преступление и нетерпеливо ожидающие, когда станут, чтобы справедливость восторжествовала и моральный порядок в стране был восстановлен.

Хорошо, что Джованни был иностранцем. В то время, когда все еще оставался на свободе, пресса, как при молчаливом согласии, с каждым днем атаковала его все obelżywiej, становится все теплее, а относилась к человеку Гийом. Напоминали, что вместе с Гийом’em вымер один из древнейших родов Франции: в воскресных дополнениях rozpisywano о его семье, его старая аристократическая мать, которая, кстати, не дожила до конца процесса, заявляла о честности сына, ubolewała над огромной коррупцией во Франции, что делает такого рода преступление может так долго оставаться не наказана. Общество, конечно, более чем охотно соглашалось с этим мнением. Это было не так невероятно, как мне, конечно, показалось, но имя Гийом, а начали тщательным образом связанные с историей Франции, с французской честью и французской славой и почти стал символом французской мужественности.

  • Послушай, – сказал Я Хелле. – Он был просто мерзким старым педиком. Вот чем он был на самом деле.
  • Да, только откуда это могут знать читатели газет? Если он был педиком, то, конечно, не распространялся об этом, а общество, в котором он вращался, представляло собой замкнутый круг.
  • Но кто-то это знал. Из тех, кто выписывает подобную чушь, это должны знать многие.
  • Нет смысла клеветать на покойника, – спокойно ответила Хелла.
  • Разве нельзя сказать правду?
  • Они говорят правду. Он был из очень важного рода и был убит. Я знаю, о чем ты. Есть и другая правда, которая не раскрывается. Газеты этого не делают, они не для этого.
  • Бедный, бедный, бедный Джованни, – вздохнул я. – Думаешь, он это сделал?
  • Я не знаю. Во всяком случае, похоже. Он был там той ночью. Его видели, как он поднимался наверх, и никто не вспомнил, как он спускался вниз.
  • Он работал там той ночью?
  • Вряд ли. Он зашел выпить. Видимо, Гийом и он снова дружили.
  • За время моего отсутствия вы завели Очень странные знакомства.
  • Вы бы не сочли их такими странными, если бы не произошло убийство. Кроме того, никто из этих людей не был моим другом, кроме Джованни.
  • Ты жил с ним. Ты должен знать, способен ли он на убийство.
  • Почему, с какой стати? Ты живешь со мной. Могу ли я совершить убийство?
  • Ты? Конечно, нет.
  • А откуда ты знаешь? Ты этого не знаешь. Откуда ты знаешь, что я такой, каким ты меня видишь?
  • Потому что, – она наклонилась и поцеловала меня, – я люблю тебя.
  • О! Я тоже любил ее.
  • Не так, как я люблю тебя.
  • Или я уже совершил убийство, а ты ничего не знаешь?
  • Почему ты так нервничаешь?
  • А ты не расстроилась бы, если бы твоего друга обвинили в убийстве и он скрывался? Почему ты удивляешься, что я возбужден? Что, по-твоему, я должен делать? Петь колядки?
  • Не кричи. Я понятия не имела, что он так много значил для тебя.
  • Он такой милый мальчик, – констатировал я наконец. – Меня мучает мысль, что он попал в беду.

Хелла подошла и осторожно положила руку мне на плечо.

  • Мы скоро уедем из этого города, Давид. Тебе больше не придется беспокоиться об этом. У людей иногда бывают неприятности. Только не говори себе, что это твоя вина. Это не твоя вина.
  • Я прекрасно знаю, что это не моя вина! – воскликнул я, мой голос и взгляд Хелли привели меня в порядок. Я с ужасом заметил, что почти плачу.

Джованни пробыл на свободе почти неделю. Каждый вечер, наблюдая из окна Хелли, как над Парижем сгущаются сумерки, я думал о нем, прячущемся где-то, может быть, под мостом, испуганном и озябшем, и не знающем, что с собой делать. Мне было любопытно, нашел ли он хотя бы друзей, которые могли бы его спрятать. Удивительно, что в таком маленьком и так тщательно контролируемом полицией городе он мог так долго скрываться. Иногда я боялся, что он придет ко мне просить о помощи или убьет меня. Однако, вероятно, он счел недостойным просить меня о помощи и, без сомнения, пришел к выводу, что я не достоин убивать меня. Я искал поддержки у Хеллы. Каждую ночь я пытался похоронить в ней всю свою вину и страх. Необходимость быть активным жгла меня, как лихорадка, но единственной формой активности оставался секс.

Наконец, однажды ранним утром, Джованни был пойман на одной из барж, которые причаливали у берега реки. Газеты уже успели сообщить, что он бежал в Аргентину, поэтому было велико удивление, когда выяснилось, что ему не удалось добраться дальше Сены. Отсутствие “блокбастера” не принесло ему симпатий общества. Его сочли преступником самого тупого из дураков. Никто не сомневался, что убийство Гийома было совершено на грабеже. Джованни, правда, забрал все деньги, которые Гийом имел при себе, но кассы в заведении он даже не притронулся, и ему, вероятно, и в голову не приходило, что в закоулке шкафа спрятан еще один кошелек со многими тысячами франков. Украденные деньги у него были при себе в момент ареста. Он не смог их выдать. Он уже много дней ничего не ел, был изможденен, бледен и хмуро выглядел. Его портрет был на всех газетных киосках по всему Парижу. Он смотрел на них молодо, производил впечатление ошеломленного, испуганного и развратного, словно не понимал, что вот он, Джованни, пошел на это и что дальше не пойдет, что эшафот завершит его короткий путь. Уже сейчас он, казалось, становился дыбом, и каждый дюйм его тела восставал против этого ледяного видения. У меня снова сложилось впечатление, как и много раз прежде, что он ищет во мне помощи. Газеты сообщали непримиримому миру, как он сожалел о своем поступке, умолял о пощаде, заклинал Бога и, всхлипывая, клялся, что не хотел этого делать. С пикантными подробностями нам также сообщили “как” он это сделал, но не “почему”. Это “почему” было слишком мрачным для газет, и слишком сложным, чтобы Джованни мог выразить это словами.

Я был, пожалуй, единственным человеком в Париже, который знал, что он этого не хотел, и который мог из подробностей, приводимых газетами, понять, почему он это сделал. Мне вспомнился тот вечер, когда я застал его дома, и он рассказал мне, при каких обстоятельствах Гийом выгнал его с работы. Я снова услышал его голос, увидел его резкие движения и увидел его слезы. Я знал это дерзкое мужество, я знал, что Джованни охотно выступает в роли дебруйяра, бросая вызов всем, я видел, как он с гордостью входит в бар Гийома. Джованни, должно быть, показалось после приключения с Жаком, что кончилась его встреча, что кончилась любовь и что с Гийомом он может сделать все, что захочет. Действительно, он мог бы все сделать, но тогда он не мог быть самим собой. Гийом знал это. Жак не преминул сообщить, что Джованни больше не живет с le jeune Américain. Возможно, он вместе со своей свитой приехал на одну-две вечеринки в доме Жака. Так он понял, как, наверное, и вся компания, что Джованни, будучи теперь свободным и без обязательств, бросится в водоворот кутежей и излишеств – каждому из них это случалось. Должно быть, это был триумф для всех, когда Джованни ворвался в бар один.

Я даже могу представить себе ход разговора:

  • Алорс,это Эс Ревен? – говорит Гийом с соблазнительным, насмешливым и все говорящим взглядом.

Джованни замечает, что тот не желает, чтобы ему напоминали о его последней вспышке ярости, и что он старается быть добрым. Но лицо Гийома, его голос, поведение, запах для Джованни невыносимы. Перед ним настоящий, а не воображаемый Гийом, и когда ему приходится улыбаться в ответ, у него начинается рвота. Однако Гийом этого не замечает и приглашает его, естественно,выпить.

  • Я думал, тебе может понадобиться бармен, – говорит Джованни.
  • Ты ищешь работу? Я думал, твой американец купил тебе нефтяное месторождение в Техасе.
  • Не. Мой Американец… – он делает движение рукой – … его банда. – Смеются оба.